глощенных густыми
  морями вьющейся лозы кадзу. Тонкие вечнозеленые растения качались
  на фоне неба под ледяными струями дождя. Стентон включил фары.
  Одна из них светила тусклым желтоватым свечением, похожим на то,
  которое получается если смотреть на свет больными глазами.
   - Не возражаете, если мы включим музыку? - спросил он нервно
  дрожащим голосом, и, поскольку вопрос остался без ответа, включил
  дешевый "Филко", из которого Хэнк Вильямс запел о цепях вокруг
  своего сердца. Порывы ветра то давили спереди, то тянули грузовик
  вперед, срывая сухие листья с придорожных деревьев и кружа их в танце
  на дороге.
   Стентон покрутил верньер, скосив один глаз на змеящуюся
  впереди дорогу. Далекие голоса и музыка плыли по волнам статических
  разрядов. Затем из слабенького динамика загудел твердый, солидный и
  внушительный голос:
   - Вы не можете одурачить Иисуса, ближние мои! И вы не можете
  также и солгать Иисусу!
   Голос сделал паузу, чтобы схватить глоток воздуха, а затем
  заструился снова. Рамоне он казался богатым и густым, как хорошо
  обработанное дерево, но иногда в нем проскальзывала маслянистость.
   - Вы не должны и давать обещания, которые не можете сдержать,
  ближние мои, ибо имеются на Небесах списки, в кои заносятся ваши
  имена! И если вы нарветесь на неприятности и скажете: "И-и-и-исус,
  вытащи меня отсюда, и я положу пять долларов на поднос в следующее
  воскресенье",