нул на нее, не поняв сути вопроса, но в душе радуясь, что разговор
  получил какое-то другое направление.
   - Смеялся?
   - Когда вы упали, - пояснила она.
   - Когда я упал, там никого не было. А все, кого я видел после этого, были
  очень добры ко мне. Никто не смеялся.
   Доктор Фредерике, слава Богу, почуял новый след и устремился по нему:
   - Почему кто-то должен смеяться над человеком, сломавшим руку?
   - Но ведь они же смеялись надо мной и Роуз, когда на нас упал стол. -
  Молли снова повернулась ко мне. - Это случилось около месяца назад, у меня
  на ногах до сих пор синяки.
   - Молли, - возразил ей доктор Фредерике, - когда выяснилось, насколько
  серьезно обстоит дело, никто больше не смеялся.
   - Нет, сначала они вволю повеселились, а потом уж подошли посмотреть, в
  порядке ли мы с Роуз.
   Доктор Фредерике стал преследовать новую жертву, а я с облегчением
  откинулся на спинку стула и вышел из игры.
   Обиду Молли Швейцлер, над которой смеялись, когда ей было больно,
  конечно, было легко понять. Такая толстуха, как Молли, наверняка частенько
  подвергалась грубым и жестоким насмешкам, переедая, Молли причиняла себе
  вред куда больший, чем тот, что причинил ей упавший стол. Обида ее на людей,
  которые расхохотались, когда затрещал тот злополучный стол, имела в
  действительности гораздо более глубокие корни. Молли была обижена на всех,
  кто потешался над ней в течение всей ее жизни, и злилась на себя за то, что
  никогда ничего