брался
  туда, у меня больше не было желания немедленно расквасить физиономию доктору
  Фредериксу. Я по-прежнему считал его отвратительным типом - отталкивающим по
  самой своей сути, - который, избрав профессию психиатра, нашел способ
  извлекать выгоду из собственных недостатков.
   Странное дело, но я не испытывал негодования из-за того, что он заставил
  меня рассказать о себе. В этом отношении я ему доверял. У меня не было
  сомнений в том, что он никогда не использует то, что услышал, мне во вред.
  Конечно, если я не окажусь в роли его пациента - тогда уж он, конечно,
  станет бить меня этим по башке, просто для того, чтобы узнать, какой будет
  моя реакция. Он действовал на меня подобно одному из тех лекарств, которые
  порой кажутся нам хуже самой болезни.
   Я был изрядно измотан физически, но голова у меня оставалась ясной, и
  вскоре мне стало скучно. Я помнил, что обещал находиться у себя, пока
  доктора договариваются между собой, к тому же мне вовсе не хотелось
  слоняться по дому, выискивая, с кем бы поговорить. Однако в комнате не было
  ни радиоприемника, ни телевизора, ни книг.
   В конце концов, больше для того, чтобы найти хоть какое-нибудь занятие
  для ума, нежели из желания что-то для себя уяснить, я решил составить список
  постояльцев, разделив их на тех, кто пока находился под подозрением, и тех,
  с кого подозрение уже было снято. Я уселся за письменный стол со своей
  записной книжкой, и, когда работа была закончена,