вы, невмещаемые человеческим сознанием, давали обеты, возвещенные в начале времен. Имена литературные и литургические сплелись в единое кольцо: Ланселот, Петр, Иосиф, Персифаль, Иуда, Мордред, Артур, Иоанн, Галахад, и тут же, рядом, имена тех, кто создал и вновь отобразил их в слове: Хокер, Теннисон, Иоанн, Мэлори, средневековые поэты. Они поднимались, сияли во славе, пламенели вокруг героя книги, возжигали сердца читателей и его, Морнингтона, последнего из всех. Ему протянул руку сам Теннисон, и вместе вознеслись они ввысь, на волнах благородно-взволнованных строк.
  
   Тихо скользнул с небес
   Дивный Грааля луч.
   Розово-алое сердце
   Билось внутри него...
  
   Мерные, спокойные слова Мэлори коснулись его слуха: "Повесть о Святом Граале, трактующая о самом истинном и самом священном, что есть на этом свете". "Смертная плоть начала постигать предметы духовные...", "добрый лорд, познакомь меня с Ланселотом, моим отцом..." Поток этих слов лился к нему меж холмов романтики, и он отвечал всей преданностью романтического и одинокого сердца.
   Архидиакону не могла помочь память о королях или поэтах. Он долго смотрел на просветленные лица молодых людей, смотрел на стоявший перед ним сосуд. "И это - не Ты, - со вздохом подумал он и тут же возразил самому себе:
   - Но и эт0 - Ты". Он думал об "этом" как о потире, поднимаемом в каждом храме, у каждого алтаря, и постепенно вновь ощутил, как все в мире движется к узкому устью. Просто среди всех предметов Грааль ближе всего к Божественному сердцу мира.
   Небо, море, земля извечно устремлялись - нет, не к этому сосуду, а к Тому, что он олицетворял и воплощал. Пресуществление не было для архидиакона какой-то волшебной переменой, он никогда не думал о том, что небесные воинства сослужат Христу у алтаря. Но именно так, как велит Церковь, именно так, как запечатлела она в своих ритуалах, в Хлебе и Вине, во множестве символов - Вифлееме, Голгофе, горе Елеонской