ате, но его так связывали узы общего делания, что он не мог даже повернуть голову. Раз или два Кеннет ощутил чью-то насмешку, присутствие чужой циничной воли. А может быть, не совсем чужой? В памяти неожиданно всплыли его собственные избитые фразы: "миру не дано судить", "человек выбирает между манией и глупостью", "что за болван этот Стивен!" Воспоминание не исчезало, он вспоминал все больше праздных слов, и оправдывался, и невольно отыскивал доводы в свою защиту. Понемногу ему открывалось все его поверхностное высокомерие и он все сильнее хотел обратить туда, на Него, сокрушенное внимание.
   Священник тут же почувствовал, что оборона слабеет. Он пока не знал причины, но ощущал плоды - Грааль в его руках снова задрожал. Он нырнул еще глубже в пучину Божественной воли и, погружаясь, услышал высоко над собой свой голос:
   "Молитесь!" Кеннет тоже услышал и понял свою слабость.
   Отбросив самокопание, он, как мог, сосредоточился и подчинился общему делу. Однако атака продолжалась: для одного - звук шагов, шепот, неслышное прикосновение; для другого - слабый смешок, циничная издевка, укол памяти; для третьего - давление чужого духа, которому сопротивляется не сам он, но то, чем он жив. Под этим давлением Грааль вибрировал сильнее, когда не удавалось погасить очередной удар чужой воли, или замирал, когда трое достигали единого, совершенного покоя. Архидиакон едва осознавал цель этого нападения. Какая-то разрушительная сила вышла на волю и хочет не столько отбить у них Чашу, сколько обратить ее в ничто, уповая на хаос. Так же смутно он видел: острие этой силы - мятежный дух Грегори, но сама она исходит из тьмы у него за спиной. Теперь архидиакон различал и слабое сияние, окружавшее Грааль, и тонкие стрелы энергии, летящие в него. Да, он держал в руках простой сосуд, но именно этот сосуд в давние времена стал кладезем сил, против которых ополчилась теперь чужая воля. Но на ее пути встали, объединясь, три души, помогая