Уничтожив ее, мы уничтожим еще один их оплот, приблизимся еще на шаг к тому часу, когда мы восстанем против небес и они падут.
   Ничто на свете не приносит большей пользы, чем уничтожение!
   Слова эти дышали такой страстью, что Грегори невольно попятился. И все-таки он не хотел сдаваться.
   - Так почему бы не использовать ее, чтобы уничтожить их? - спросил он. - Посмотрите, я же призвал через нее детскую душу, она подчинилась. Пусть чаша побудет у меня еще немного, я поработаю с ней.
   - Это - измена, - злобно отчеканил Манассия. - Подержать для того, сохранить для сего! - передразнил он Персиммонса. - Уничтожьте ее, говорю вам! Пока вы приберегаете что-нибудь для себя, вы - не наш. Нет, нынче же ночью она вздрогнет, померкнет и обратится в ничто!
   Грегори посмотрел на грека, тот ответил бесстрастным взглядом. Манассия возбужденно бормотал что-то, пока грек не протянул руку и не коснулся его плеча. Тогда тот сердито вздрогнул и разом смолк.
   Глядя куда-то поверх их голов, Димитрий заговорил:
   - Все едино, в конце своем - все едино. Вы не доверяете друг другу, и каждый из вас не доверяет мне. Но в конце концов не останется ничего, кроме вас. Все в мире проходит.
   Сердца ваши будут томиться, ибо нет ничего, одна суета, а в середине ее - усталость, это и есть вы. Все поблекнет, ваша усталость выпьет силу ваших желаний, останется лишь пустота. Я едва заглянул в нее и увидел, что этот удел не минует и меня. Мой дух все еще не свободен от мира вещей. Но тело вовлекается в дух, оба они падут, и тогда вы поймете, что есть предел желаниям, а разрушение венчает все. Пока вы еще стремитесь к чему-то, я помогу вам, ибо близится конец всяких желаний, и тогда никто уже не сможет помочь никому.
   Манассия ухмыльнулся.
   - Помнится, когда мы познакомились, ты творил великие дела в нашем храме. Уж не хочешь ли ты поклониться теперь Чаше и оплакать свои прегрешения?
   - У меня нет ни желаний,