ый так смотрит на жизнь. Он растерялся. Он-то рассчитывал войти в открытую дверь, а налетел на железные ворота.
   - Даже Иуда получал удовольствие, - осторожно сказал он. - Знаете, в древности верили, что и предательство, и злоба, и жестокость могут вызывать восторг. Были такие культы...
   - Чушь, - пренебрежительно отозвался Лайонел. - Это же просто обычная религия, вывернутая наизнанку. Обычно клерк ходит в церковь, а сатанизм - это тот же клерк, только в публичном доме. Такой задиристый петушок среднего достатка.
   - Как-то странно слышать, - не без раздражения сказал Грегори. - Мне приходилось встречать людей, которых служение злу явно приводило в восторг.
   - В восторг можно прийти от чего угодно, - отвечал Лайонел, - от выпивки, от азартной игры, от поэзии, от любви и, наверное, от сатанизма. Но Иуда таится во всем, и в дурном, и в добром, а кончается все одинаково ужасно.
   - Можно наслаждаться и ужасом, - заметил Грегори.
   - Нельзя наслаждаться отвратительным, - убежденно заявил Лайонел. - Не дай бог, если мечта о бессмертии окажется реальностью. Хотя сам-то я верю в бессмертие души, - сухо добавил он.
   В комнате повисла тишина. Грегори вдруг почувствовал некоторую дурноту. У него закружилась голова, пришлось даже прислониться к стене. Лицо Рекстоу, смотревшего в сад, казалось ему вырубленным из камня, да еще и каким-то отдалившимся. Он зажмурился от страха, тряхнул головой, снова взглянул на Лайонела, а потом, повернувшись, - на неподвижную Барбару. Что за чушь! Он же в Калли, у себя дома. Адриан спит в его комнате, сознание Барбары он подчинил. А теперь надо опять пробиваться куда-то, избавляться от ощущения, что ты упал в колодец, а вокруг - гладкие каменные стены. Лайонел, думая о чем-то своем, вдруг заговорил речитативом:
  
   Передо мною - ад, и ад во мне,
   Но ниже адских бездн одна зияет
   И щерится, чтоб поглотить меня.
   В ней здешний ад покажется мне раем.