святотатство!
   - А я и не думаю, - отвечал архидиакон. - Наши раздумья здесь не помогут. Когда придет время, Он все сам устроит так, как захочет, вернее, проявит то, что пожелает, то, что есть Он сам.
   - По-вашему, Он хочет Грегори Персиммонса? - скривился Кеннет.
   - Конечно, - ответил архидиакон. - Почему бы Ему не хотеть, чтобы и Персиммонс стал тем, что он выбрал для себя? Может, я не очень точно выражаюсь, но я в это верю.
   - У вас получается, что Он хочет зла, - угрюмо заметил Кеннет.
   - "Есть ли зло в городе, чтобы Я, Господь, не сотворил его?" - процитировал архидиакон. - Просто я уверен, что нам нужно поехать в Фардль. Такова Его воля. Об остальном поговорим позже.
   Ни Кеннет, ни герцог не стали возражать - оба чувствовали, что архидиакон говорит, пользуясь тем иномирным опытом, к которому сами они едва прикоснулись. Они пытались оправдать поездку простыми соображениями о том, что Богу не по нраву страдания и зло, но Он их попускает, и Кеннет, говоря с Лайонелом, напоминал себе об этом, чтобы уравновесить беспокойство. Никогда еще он не видел, чтобы сильный и деятельный разум сознательно творил зло, с причиной или без причины. Он все больше боялся Грегори Персиммонса и потому считал, что Грегори неприятен Богу.
   Это была единственная его защита; вот уж поистине "если Бога нет, его надо выдумать".
   Этого-то как раз совершенно не хотел понимать Лайонел, пока не встретил в зале всех троих. Да, конечно, мир обошелся с ним плохо, но из этого не следует, что есть какой-то бог, способный его спасти. Впрочем, иногда вселенная словно бы расслаблялась и он мог увернуться, но не надеялся, что сейчас ему выпадет такой шанс. Конечно, он упрекнул себя в корысти. Но ведь это не для него, это для Барбары, успокаивал он себя.
   Манассия явился первым и теперь болтал с Грегори в зале. Персиммонс просил Лайонела не менять условий сделки и во всем положиться на искусство знахаря. Но Лайонела