нел разобрал только начало фразы: "Как мне и было предложено..." - и удивленно поднял брови. Дальше шел вообще нечитаемый текст, только цифра "218" монументальной пирамидой вздымалась в конце, требуя очевидных действий, хотя и оставляя причины в тени. Лайонел подписал листы в печать.
   Архидиакон явился под вечер. В приветствиях, с которыми встретил его Морнингтон, далеко не все радушие было напускным. Клирик нравился ему, а вот рукописи - нет. Статьи о Лиге Наций сулили несколько часов нестерпимой скуки. Конечно, сам Морнингтон не обещал ничего, но перед тем, как направить рукопись на рецензию, ее надо хотя бы просмотреть, а Лига Наций занимала, без сомнения, почетное место в числе самых презренных для Морнингтона предметов. Такой наглый вызов аристократичности требовал, по мнению Морнингтона, немедленного установления авторитарной власти. Он хотел бы правления Платона или подобных ему и с тоской вспоминал суровый тон Платоновых "Законов". Однако, приветствуя архидиакона, Морнингтон ничем не проявил своих предпочтений и сел, чтобы потолковать о книге.
   - Добрый вечер, добрый вечер, мистер.., э-э.., архидиакон! - Морнингтон вдруг вспомнил, что не знает его фамилии; впрочем, она должна стоять на титульном листе, надо бы срочно заглянуть туда. - Я ждал вас. Входите, присаживайтесь.
   Архидиакон послушно сел в кресло, пристроил на столе сверток и с улыбкой произнес:
   - Мистер Морнингтон, мне было бы совсем неловко, если бы я не знал, что это - ваша работа.
   - Именно так и надо на это смотреть, - со смехом ответил Морнингтон, - Просто, ясно, жестко. Если бы вы хоть немного смущались, я бы вас пожалел, а это не принято, когда речь идет о рукописи.
   - Я всегда полагал, - заметил архидиакон, - что отношения издателя и автора - это род дуэли, такой, знаете, безличной, абстрактной дуэли. Никаких чувств.
   - Да неужели? - прервал его Морнингтон. - Спросите у Персиммонса, спросите у наших авторов - нет