лянул на часы, стоявшие перед ним. Циферблат охватывала черная, высохшая рука, оправленная в золото.
   - Я пойду, пожалуй, - сказал он. - Надо поторапливаться. Надеюсь, он не откажется продать... Я уж постараюсь, чтобы не отказался.
   - Сошлись на меня, - напутствовал его сэр Джайлс. - Он - грек. Я забыл, как его зовут, да это и не важно, с ним этикет ни к чему. И кстати, он не держит мазь на виду. Теперь слушай меня, Персиммонс. Ты уже получил от меня две вещи, и ни за одну из них не рассчитался. Когда начнешь высиживать своих химер, не забудь позвать меня. Но не раньше среды. В понедельник у меня в университете лекция, значит, я приеду в среду. Как, ты говоришь, называется эта станция?
   Фардль? Пришли мне открытку, каким поездом лучше ехать, и встречай меня.
   Грегори обещал все исполнить и поспешил уйти. Часом позже он уже разыскивал Лорд-Мэра-стрит.
   Она оказалась далеко не такой респектабельной, как пытался представить ее сэр Джайлс. Наверное, когда-то улица была вполне приличной, а теперь опустилась, и подъема к новой благопристойности пока не ожидалось. На ней играло как раз столько замызганных детей, чтобы забыть о тишине и не создать умилительного блеска. Нищета глядела из окон, но еще не стала кричащей пошлостью.
   Такие склизкие уступы нависают иной раз над адской бездной, и слово "мерзость" для них слишком высокопарно.
   Но грязь и слизь пока еще сочились здесь по поверхности, а тонкие облачка одряхлевших претензий до поры скрывали хляби внизу.
   В одном конце улицы столпились три лавчонки. У самого угла лавка бакалейщика отчаянно взывала к респектабельности Финчли-роуд, словно рог Роланда, вотще взывающий к Карлу. На другом конце улицы кабак знаменовал собой иную систему приличий, которая со временем могла бы остановить распад. Рядом с бакалейщиком помещалась кондитерская, на которой, словно заклятье, виднелись грязно-белые буквы "СЛ.Д..ТИ", а в витрине лежали плитки шоколада,