Кеннет появился в Калли после полудня. Утром он побывал на службе и выслушал проповедь архидиакона на тему "Не пожелай дома ближнего своего". Отождествив "ближнего" с Господом, архидиакон упомянул о "стадах Моих на тысячах холмов", и вывел отсюда, что желать можно только дома Господня, а верней - самого Господа Бога. "Не Его творения, не Его проявления, не Его свойств, но Его Самого, - закончил он. - Вот чего мы должны желать, к чему стремиться, ибо только тут дозволительна и хороша любая жадность и любая страсть. Вся вселенная - дом Его, и сам ты - слуга Его, и тела наши - волы Его и ослы Его, и душа ближнего твоего - невеста Его. Только Его желай всем сердцем, разумом и волей. Восславим же Господа Всемогущего, и воздадим хвалу Отцу и Сыну и Святому Духу!"
   Паства рылась в карманах, искала мелочь.
   Кеннет застал на террасе в Калли Грегори Персиммонса, сэра Джайлса и все семейство Рекстоу. Хозяин весьма любезно встретил одного из своих давних сотрудников. Кеннет, правда, не обратил на это особого внимания. Проходя вслед за служанкой через зал на террасу, он заметил древнюю чашу, очень похожую на ту, которую описывал архидиакон. Она открыто стояла на полке возле садовой двери. Кеннет растерялся. Не мог же Персиммонс выставлять на всеобщее обозрение свои воровские трофеи! Либо священник ошибался, либо Персиммонс того и добивается, чтобы все сочли это невозможным.
   "Нет такой идеи, - размышлял Кеннет, - чтобы наше сознание тут же не подобрало ей альтернативы. Ладно. Надо действовать".
   - Как поживаете, мистер Персиммонс? - спросил он. - Надеюсь, вы простите, что я зашел к вам?
   Разговор неторопливо вился вокруг весенних планов и книжного дела вообще. Изредка в нем возникали тихие заводи, и Адриан тут же нырял в них.
   Как-то само собой Лайонел и Кеннет заговорили о правке, и сэр Джайлс, хранивший до сей минуты упорное молчание, вдруг оживился.
   - Объясните-ка мне, - поинтересовался он, -