на нее,
  глаза Эдуардо заболели от напряженного поиска измерений и деталей, которых
  не существовало.
   Он захотел убежать. Но вместо этого приблизился к двери.
   Его сердце колотилось, а кровяное давление, без сомнения, должно было
  скоро вылиться в инсульт. Он сжал дробовик с надеждой - которая была
  только патетической - на его эффективность, выставив его впереди себя. Так
  первобытный троглодит, должно быть, совал в опасную сторону свой талисман,
  покрытый рунами, со вставками из зубов дикого зверя, лоснящийся от
  жертвенной крови и увенчанный клоком волос злого колдуна.
   Однако страх перед дверью - и перед неизвестным царством и существами
  в нем - был не таким отупляющим, как страх старости и самосомнения, с
  которым он жил последнее время. Если есть возможность получить какие-то
  доказательства своего опыта, то он намеревался использовать ее столько,
  сколько смогут выдержать его нервы. Надеялся, что не проснется спокойно на
  следующее утро с жутким подозрением, что его мозги все же размякли и
  собственным чувствам он больше доверять не может.
   Осторожно передвигаясь по мертвой и примятой траве луга, утопая
  ногами в разжиженной весенней почве, он оставался напряженным, опасаясь
  любого изменения внутри круга исключительной темноты: уменьшения черноты,
  появления теней внутри мрака, искры, намека на движение, чего-нибудь, что
  может сигнализировать о приближении... пришельца.