атворной рамы.
  На ощупь все было таким, каким оно и должно быть.
   Глубоко вздохнув, точно не зная, храбрец он или безумец, старик
  поднял дрожащую руку, как бы говоря кому-то "привет", протянул ее вперед,
  и... ощутил место перехода между этим миром и тем... что бы там ни
  находилось за дверью! В ладони начало покалывать, а пальцы стали словно
  ватные. Холод: он почти чувствовал, что его рука касается подобия лужи, но
  слишком нежно, чтобы прорвать поверхностное натяжение.
   Его взяло сомнение.
   - Тебе семьдесят лет, - проворчал он. - Что у тебя есть из того, что
  страшно потерять?
   Тяжело сглотнув, сунул руку дальше в эти ворота, и она исчезла точно
  так же, как и дробовик. Ей не встретилось никакого сопротивления, и его
  запястье теперь кончалось аккуратным обрубком.
   - Боже, - сказал он тихо.
   Сжал кулак, открыл ладонь и снова сжал, но так и не смог определить,
  повинуется ли ему рука с той стороны барьера. Все чувства заканчивались в
  том месте, где эта адская чернота пересекала его запястье.
   Когда отдернул руку от двери, она оказалась такой же, не
  изменившейся, как и дробовик. Все мышцы действовали, как и прежде, и он
  снова чувствовал ее целиком.
   Эдуардо поглядел вокруг - в глубокую и мирную майскую ночь. Лес
  вставал по бокам этого невозможного круга тьмы. Луг поднимался наверх,
  замороженный бледным сиянием луны. Дом выше луга. Некоторые окна