Хромированная ручка холодильника была запачкана, и он не стал ее
  касаться. Открыл дверь, дергая за ее угол. Еда и напитки внутри казались
  нетронутыми, все точно так же, как и оставил.
   Дверцы обоих двухконфорочных плиток были распахнуты. Он закрыл их, не
  трогая ручек, которые тоже в некоторых местах были покрыты неопределимой
  тинистой грязью.
   За край дверцы плиты зацепилась и оторвалась полоска ткани, в
  полдюйма шириной и менее дюйма в длину. Она была бледно-голубая, с редкими
  кривыми линиями голубого цвета потемнее, что, должно быть, представляло из
  себя часть повторяющегося узора на более светлом фоне.
   Эдуардо уставился на этот клочок одежды чуждой вечности. Время,
  казалось, остановилось, и вселенная зависла спокойно, как маятник разбитых
  дедушкиных часов, - пока льдинки глубокого страха не образовались в его
  крови, отчего он задрожал так безудержно, что застучали зубы. Кладбище...
  Он снова обежал кухню, к одному окну, к другому, но ничего не увидел.
   Только ночь. Ночь. Слепое, бесцветное, равнодушное лицо ночи.
   Эдуардо пошел наверх. Отмечал комья, шмотки и пятна земли - когда-то
  влажной, а теперь высохшей - их можно было найти в большинстве комнат. Еще
  один лист. Еще два жука, высохших, как древний папирус. Камешек, размером
  с вишневую косточку, гладкий и серый.
   Заметил, что некоторые выключатели тоже были запачканы. После этого
  он включал свет, натягивая