ой раме и глядела через стекло на него. Очень
  спокойно. Пристально. Как еноты.
   Он смотрел на нее некоторое время, затем снова сконцентрировался на
  своем завтраке. Каждый раз поднимая голову, видел, что белка по-прежнему
  на своем посту.
   Вымыв посуду, он подошел к окну, пригибаясь, и оказался лицом к лицу
  с белкой. Только стекло было между ними. Зверя, казалось, не встревожило
  подобное бесцеремонно-близкое рассматривание.
   Постучал ногтем по стеклу прямо перед мордой белки. Зверь не
  шелохнулся.
   Поднялся, открыл щеколду, и начал приподнимать нижнюю часть фрамуги.
   Белка соскочила с рамы и перебежала в боковой двор, где развернулась
  и снова уставилась на него.
   Эдуардо закрыл и запер на задвижку окно и пошел наружу - сидеть на
  переднем крыльце. Две белки уже были здесь, в траве, ожидая его. Когда
  Эдуардо сел в кресло-качалку из орешника, одна из маленьких тварей
  осталась в траве, но другая взобралась на верхнюю ступеньку крыльца и
  продолжила наблюдение за ним с этого угла.
   Той ночью, лежа в кровати в своей снова забаррикадированной комнате,
  пытаясь заснуть, он слышал, как белки носятся по крыше. Маленькие коготки
  царапали кровлю.
   Когда он наконец засунул, ему приснились грызуны.
   Следующий день, двадцать второго июня, белки оставались с ним. У
  окна. Во дворе. На крыльце. Когда он вышел прогуляться, они следовали за
  ним на расстоянии.