ретьего: с утра до
  ночи, без перерывов, но старик пытался его не замечать. Больше никаких игр
  в гляделки с другими часовыми, никаких односторонних бесед. Эдуардо не
  сидел на крыльце. Когда он находился внутри, то не глядел за окно. Его
  жизнь стала еще более ограниченной, чем когда-либо.
   В три часа дня четвертого числа, измучившись клаустрофобией от
  стольких дней, проведенных в четырех стенах, он решил совершить прогулку
  по сторожевому маршруту и, захватив с собой ружье, вышел наружу. Он не
  глядел в небо над собой, а только вперед - на далекий горизонт. Дважды,
  однако, видел быструю тень, проскользнувшую по земле перед ним, и знал,
  что гуляет не один.
   Возвращался домой, и был лишь в двадцати ярдах от крыльца, когда
  ворона рухнула с неба. Ее крылья беспомощно бились, как будто она забыла,
  как летать, и врезалась в землю с немногим большей границей, нежели
  камень, падающий с той же высоты. Она шлепнулась и закричала в траве, но
  была уже мертва, когда достигла земли.
   Не вглядываясь, Эдуардо поднял ее за кончик крыла. Отнес на луг и
  решил бросить там же, где сложил четырех белок двадцать четвертого июня.
   Ожидал найти зловещую кучку останков, хорошенько ощипанную и
  расчлененную любителями мертвечины, но белки исчезли. Он не удивился бы,
  если бы кто-то утащил одну или даже две тушки, чтобы пожрать их где-то в
  другом месте. Но большинство падальщиков