ероятно, никто вовсе не утаскивал четырех белок с луга. Может быть,
  их тела уже были охвачены трупным окоченением, когда прозвучал настойчивый
  зов "кукольника". Тут их холодные мышцы отвратительно напряглись и
  сжались, твердые сочленения затрещали и хрустнули. Даже когда трупики
  начнут разлагаться, они, вероятно, продолжат дергаться и поднимать головы,
  ползти и конвульсивными толчками двигаться от луга, в лес, к берлоге того,
  кто ими командует.
   Не думай об этом. Прекрати. Думай о чем-нибудь другом, ради Бога! О
  чем-нибудь другом. Не об этом, не об этом.
   Если он отвяжет ворону от дуршлага и пустит ее наружу, будет ли она
  бить своими сломанными крыльями, весь путь вверх по заднему двору, все
  кошмарное паломничество в тень верхнего леса?
   Осмелится ли он пройти за ней в сердце тьмы?
   Нет. Нет, если должна быть последняя встреча, то пусть она произойдет
  на его территории, а не в каком-нибудь странном логове, что устроил себе
  пришелец.
   Эдуардо неожиданно был поражен леденящим кровь подозрением, что
  пришелец был до такой степени чужд, что даже не разделял человеческое
  понимание жизни и смерти, не проводил черты между ними вообще. Вероятно,
  его род никогда не умирает, они или умирают в подлинном биологическом
  смысле, но снова рождаются в какой-то другой форме из собственных гниющих
  останков - и пришелец ожидает, что то же самое окажется правдой и для
  созданий