чку и
  дернуть ее на себя, и тогда он бы оказался лицом к лицу с "гостем". Но он
  не мог сдвинуться, словно врос в пол, как деревья в холмы, которые
  поднимались за домом. Хотя он сам придумал такой план, предусматривающий
  встречу, хотя не убежал, когда у него была возможность. Эдуардо убедил
  себя, что сохранность его рассудка зависит только от того, как он встретит
  этот последний ужас ночью и удастся ли ему остановить его в прошлом.
  Теперь же он почти парализован и совсем не уверен, что бегство было таким
  уж неверным выходом.
   "Это" молчало. Оно было там, но молчало. В нескольких дюймах от
  двери.
   Что оно делало? Просто ждало, что Эдуардо двинется первым? Или
  изучало ворону в дуршлаге? Крыльцо было темным, и только свет с кухни
  просачивался через закрытые окна. Может ли оно вообще видеть ворона?
   Да! О да, оно видит в темноте! Можно держать пари, оно видит в
  темноте лучше чем самая глазастая кошка, потому что оно само из темноты.
   Услышал, как тикали кухонные часы. Хотя они всегда были здесь, он не
  слыхал их годами, потому что тиканье стало частью фона, белым звуком. Но
  теперь он его слышал, громче, чем когда-либо, как будто палочка бьет:
  медленно, рассчитанными ударами по приглушенному барабану на
  государственных похоронах.
   Ну же, ну, давай! На этот раз он не призывал пришельца показаться -
  подгонял себя самого. Давай, ты, ублюдок,