собственной улице, когда он будет
  играть в своем дворе? Джек стал родителем, помешанном на опеке, каким
  никогда не был, с неохотой отпуская мальчика куда-то вне зоны своей
  видимости.
   К пятому августа, когда прошло только два дня с его восстановления на
  работе и возвращение к более нормальной, старой жизни было так близко, под
  рукой, время от времени его настроение улучшалось, в основном ему было
  тоскливо мрачно. При мысли о рапорте в отделение с просьбой вернуть его на
  уличные дежурства, у него потели ладони, хотя по крайней мере еще месяц
  его бы не отпустили с конторской работы в патруль.
   Джек считал, что успешно скрывает ото всех свои страхи и
  подавленность. В ту ночь он узнал совсем обратное.
   В кровати, выключив лампу, ему удалось найти мужество, чтобы
  произнести в темноте то, что он не мог сказать на свету:
   - Я не хочу возвращаться в патруль.
   - Знаю, - спокойно сказала Хитер.
   - Имею в виду не только сейчас. Никогда.
   - Знаю, малыш, - сказала она нежно, ее рука нашла его и сжала ладонь.
   - Это было так ясно?
   - Уже пару недобрых недель.
   - Извини.
   - Уж в этом ты не виноват.
   - Я думал, что буду на улице, пока не уволюсь. Мне казалось, это то,
  чего я хочу.
   - Все меняется, - сказала Хитер.
   - Не могу теперь рисковать. Я потерял уверенность.
   - Она еще вернется.
   - Может быть.
   - Точно вернется,