мучителен, как для
  обычного человека сломанная рука, а головная боль неизменно означала
  предстоящий инсульт. Малейшая язвочка во рту была безусловным признаком
  смертельного рака: она расцветала от дурных вестей и унылых мыслей.
   Одиннадцать лет назад, когда Хитер было двадцать, она безумно
  радовалась тому, что перестает быть Бекерман и становится Макгарвей, - в
  отличие от некоторых подруг, которые в эпоху набирающего силу феминизма
  продолжали пользоваться своими девичьими фамилиями после замужества или
  прибегали к дефису. Осознав себя не первым ребенком в мировой истории,
  который решил быть чем угодно, только не копией родителей, она с особым
  удовольствием отмечала, как все больше очищает себя от всего того, что
  когда-либо исходило от них.
   Взяв из ящика ложку и захватив вазу, полную шербета, она пошла в
  гостиную и в этот момент осознала еще одну прелесть быть безработной - ей
  не нужно пропускать службу, чтобы заботиться о Тоби, когда он болеет, или
  нанимать сиделку приглядывать за ним. Она может быть там, где он в ней
  нуждается, и при этом не страдать ни одним из комплексов вины работающей
  матери.
   Конечно, их страховой полис покрывал только восемьдесят процентов
  стоимости визита к врачу по утрам в понедельник, и двадцатипроцентный
  остаток занимал ее мысли больше, чем раньше. Он казался огромным. Но это
  были бекермановские мысли, а не макгарвейские.