елудке, явно вызванные страхом перед странным звуком.
   В отличие от других семидесятилетних людей, Эдуардо редко испытывал
  сложности по достижению праведного сна в полных восемь часов. Его день был
  полон физическим трудом, а вечера - утешающим удовольствием от хорошей
  книги. Сдержанные привычки и умеренность оставили его энергичным и в
  старости, без волнующего сожаления, вполне ею довольным. Одиночество было
  единственным его проклятьем с тех пор, как три года назад умерла
  Маргарита. Этим объяснялись редкие случаи пробуждения в середине ночи:
  грезы о потерянной жене вырывали его из сна.
   Звук не то чтобы был громким, но всепроникающим. Тихий шум, который
  набегал, как череда волн, бьющихся о берег. Кроме этого шума, полутоном
  звучала почти подсознательная, дрожащая, пугающая электрическая вибрация.
  Он не только слышал ее, но ощущал телом - дрожали его зубы, его кости.
  Стекло окна гудело. Когда он приложил руку к стене, то мог поклясться, что
  чувствует, как волны звука вздымаются, протекают через дом, как будто
  медленно бьется сердце под штукатуркой.
   Эта пульсация сопровождалась давлением, ему казалось, что он слышит,
  как кто-то или что-то ритмично нажимает на преграду, пытаясь пробиться
  прочь из некой тюрьмы или через барьер.
   Но кто?
   Или что?
   Наконец он сполз с кровати, натянул брюки и туфли и дошел до крыльца,
  откуда и увидел свет в лесу. Нет, нужно