духа на щеках его
  появился легкий румянец. Он успокаивал себя, сосредоточиваясь - и
  забавляясь этим - на знакомых картинах зимнего дня.
   Постоял немного на краю луга, изучая те самые деревья, которые этой
  ночью светились дымным янтарным светом посреди черного замка дремучего
  леса, как будто они наполнились божественным присутствием, и снова запылал
  терновый куст волей Господа. Этим утром они выглядели не более необычно,
  чем миллион других сосен Ламберта или желтых; желтые были даже немного
  зеленее.
   Деревца на краю лес моложе тех, что поднимались за ним, только
  тридцати - тридцати пяти футов росту, лет двадцати от роду. Они выросли из
  семян, которые попали на землю тогда, когда он прожил на ранчо уже
  десятилетие, и ему казалось, что он знает их лучше, чем кого-либо из
  людей, встреченных им за всю жизнь.
   Лес всегда представлялся ему храмом. Стволы вечнозеленых великанов
  напоминали гранитные колонны нефа, воспарявшие ввысь, поддерживая свод из
  зеленой кроны. Запах хвои идеально подходил для размышлений. Гуляя по
  извилистым оленьим тропам, Фернандес часто ощущал, что находится в святом
  месте, что он не просто человек из плоти и крови, но наследник вечности.
   Он всегда чувствовал себя в безопасности в лесу.
   До сих пор.
   Шагнув с луга в беспорядочную мозаику теней и солнечного света за
  переплетенными сосновыми сучьями, Эдуардо не обнаружил ничего