еобычного.
  Ни стволы, ни ветки не обуглились, не были хоть как-то повреждены жаром,
  не заметно даже подпалин на коре или потемнения на пучке иголок. Тонкий
  слой снега под деревьями нигде не подтаял, и единственные следы, которые
  здесь были, принадлежали оленям, енотам и зверям еще поменьше.
   Он отломал кусочек коры сосны Ламберта и растер его между большим и
  указательным пальцами правой руки в перчатке. Ничего экстраординарного.
   Эдуардо продвинулся глубже в лес, дальше того места, где ночью
  деревья стояли в лучистом свечении. Несколько старых сосен поднимались
  выше двухсот футов. Теней становилось все больше, и они чернели сильнее,
  чем ясеневые почки в марте, так как солнце находило все меньше места,
  чтобы прорваться вниз.
   Сердце не было спокойным. Оно стучало сильней и быстрей.
   Он не мог найти в лесу ничего странного, но что теперь всегда было с
  ним - это тревога в сердце.
   Во рту пересохло. Изгиб спины покрылся холодком, с чем ничего нельзя
  было поделать на зимнем ветру.
   Недовольный собой, Эдуардо повернул обратно к лугу, идя по следам,
  которые оставил на пятнах снега и толстом ковре опавшей сосновой хвои.
  Хруст его шагов вспугнул сову, дремавшую на насесте высоко в своем тайном
  жилище.
   Почувствовал, что в лесу что-то неладно. Он не мог уточнить, что. И
  это обостряло его недовольство. Неладно. Что, черт возьми, это означает?
  Неладно, и все тут.