астолько странные, что он не
  способен их постичь, они просто вне его понимания. На этот раз он был
  захвачен ужасом настолько черным и глубоким, настолько безрассудным, что
  уже не смог найти в себе мужества обернуться и встретить пустой день
  позади, - если на самом деле он теперь окажется пустым. Он помчался к
  дому, который казался гораздо дальше, чем в сотне ярдов, недостижимой
  целью. Зарываясь ногами в снег, разбрасывая его во все стороны, старик
  спотыкался о твердую наледь, бежал и шатался, и бил по кочкам, вверх по
  холму, издавая бессловесные звуки слепой паники: "Ууууааа!" Весь интеллект
  был подавлен инстинктом, пока он не оказался на ступеньках крыльца, по
  которым бешено вскарабкался, и уже наверху, наконец, обернулся и крикнул:
  - Нет! - ясному, бодрому, голубому монтанскому дню.
   Чистое покрывало снега на поле было тронуто только его собственными
  следами, одинокими, от самого леса.
   Он вошел в дом.
   Запер дверь.
   В большой кухне долго стоял перед кирпичным камином, одетый все еще
  для выхода, наслаждаясь теплом, которое лилось из камина, - и все никак не
  мог согреться.
   Он старик. Семьдесят. Старик, который живет один слишком долго и
  мучительно скучает по своей жене. Если старость заползла в него, кто
  вокруг это заметит? Старый, одинокий человек, в бреду вообразивший всякую
  жуть.
   - Дерьмо, - сказал он через некоторое время.
   Одинок,