роля над
  эмоциями, который ей удавалось сохранить до сих пор и так успешно лишь за
  счет жуткого напряжения воли. В груди сдавило, и ей пришлось тяжело
  сглотнуть, прежде чем она отважилась сказать:
   - Конечно, хорошо, я тебе что-нибудь принесу.
   - Если я буду спать, разбуди.
   - Ладно.
   - Обещаешь?
   - Обещаю, солнышко. Теперь мне надо идти. Слушайся Мэ.
   - Мы играем в "пятьсот случаев".
   - И какие у вас ставки?
   - Просто соломка.
   - Хорошо. Я не хочу, чтобы ты обанкротил мою такую замечательную
  подругу, как Мэ, - сказала Хитер, и хихиканье мальчика прозвучало для нее
  сладкой музыкой.
  
  
   Чтобы увериться, что она не пересечется с сиделками, Хитер
  прислонилась к стене сбоку от двери, которая вела в реанимационную. Она
  могла видеть оттуда палату Джека. Его дверь была закрыта, занавески
  задернуты на огромных окнах наблюдения.
   Воздух в реанимационной пах различными антисептиками. Она должна
  привыкнуть к этим вяжущим и металлическим ароматам; которые казались
  теперь какими-то ядовитыми, и привнесли горький привкус в рот.
   Когда, наконец, доктора вышли из палаты Джека и направились к ней, то
  они разулыбались, но у Хитер было беспокоящее ощущение, что новости
  плохие. Их улыбки кончались на углах ртов: в глазах было нечто похуже
  печали - возможно, жалость.
   Доктор Уолтер Дилани был пятидесяти лет и прекрасно гляделся