дарить его мне было трудно. Помни, сказал я себе, людей с добрым сердцем следует искать среди разбойников.
   Даже Гайдэ как будто ожила, когда мы расположились у огня. Она все еще не разговаривала, но, отужинав, я начал задавать ей вопросы о наших шансах на спасение - станут ли твари из деревни преследовать нас или нет? Гайдэ покачала головой. Она сказала, что это исключено, если паша действительно уничтожен. Я спросил, что она хочет этим сказать. После недолгого раздумья она прерывистым голосом стала объяснять: когда паша делает человека вурдалаком, тот становится чудовищем, все существование которого заключено лишь в ненасытной жажде человеческой крови. Некоторые из этих существ всего лишь зомби, целиком зависимые от воли паши; другие же переходят в состояние животной жестокости, заражая тех, у кого они пьют кровь таким же всепоглощающим безумием. Она запнулась, и Висцилий протянул ей бутыль с раки. Гайдэ отпила из нее и продолжила рассказ. Как она полагает, именно таким сделали ее отца. Она взглянула на меня. Глаза ее горели ненавистью.
   - Он должен был знать, к чему это приведет. Он сделал это совершенно осознанно, обрек моего отца, семью, целую деревню на участь живых мертвецов. Но, Байрон, если ты убил его, создания тоже начнут умирать, и нам ничего не грозит. Если ты убил его...
   - Что это значит, если? Я застрелил его, я видел, как он умер.
   Висцилий хмыкнул.
   - Вы выстрелили ему в сердце, мой господин?
   - Да.
   - Вы в этом точно уверены, мой господин?
   - Черт возьми, Висцилий, я трость могу расщепить с двадцати шагов, а уж в сердце с двух я всяко попаду.
   Висцилий пожал плечами.
   - Ну, тогда нам, кроме татар, бояться некого.
   - Кроме солдат паши? Им-то зачем за нами гнаться?
   Висцилий снова пожал плечами.
   - Отомстить за смерть Вахель-паши, разумеется. Он опять взглянул на меня и улыбнулся.
   - Милосердия