етил он.
   - Сюда,- быстро сказал Атанасиус, словно в ответ.- Нам нужно идти.
   Он провел нас в центральную церковь. Сначала я подумал, что она тоже пуста, но потом заметил фигуру бритоголового человека в струящихся одеждах, склонившуюся над столом у дальней стены. Человек обернулся к нам и медленно поднялся. Свет, падавший из окна, осветил его лицо. Если раньше его лицо покрывала бледность, то теперь на щеках Вахель-паши играл румянец.
   - Милорды англичане? - спросил он.
   - Я лорд,- ответил я ему.- Хобхауза вы можете не принимать в расчет. Он простолюдин.
   Паша медленно улыбнулся и приветствовал нас обоих с церемонным изяществом. Он произнес приветствие на чистейшем французском (раньше мне ни у кого не приходилось слышать такого чистого произношения), который очаровал меня, так как звук его походил на серебряный звон.
   Хобхауз спросил, где тот изучал французский. Паша рассказал, что очень давно был в Париже, еще до Революции и Наполеона. Он показал на книгу.
   - Только моя жажда к познанию привела меня в город огней. Я никогда не был в Лондоне. Вернее, был - один день. Каким великим он стал. Я помню времена, когда он был ничем.
   - Ваши воспоминания, должно быть, долговечны. Паша улыбнулся и склонил голову.
   - Мудрость, которой мы обладаем здесь, на Востоке, долговечна. Не так ли, грек?
   Он взглянул на Атанасиуса, который, запинаясь, пробормотал что-то невразумительное, трясясь в складках жира.
   - Да,- сказал паша, наблюдая за ним с безжалостной улыбкой,- мы на Востоке понимаем много такого, что никогда не будет доступно Западу. Вы должны помнить об этом, господа, если путешествуете по Греции. Просвещение не только открывает, но иногда может скрывать правду.
   - Например, ваше превосходительство? - спросил я.
   Паша поднял свою книгу.
   - Я очень долго разыскивал ее, чтобы прочесть. Ее нашли для меня монахи Метеоры и