противляется, не желая подчиниться
  нервной системе, заставляющей разжать израненные пальцы,
  схватившие веревку. Ведь это так просто. "Досуг после трудов и
  гавань после бури". Так, кажется, сказал Спенсер. Рыдая,
  Стивенс выдернул еще один крюк и швырнул его с тридцатиметровой
  высоты в море. Прижался к утесу и, преодолевая отчаяние,
  продолжал дюйм за дюймом подъем.
   Страх. Всю жизнь он преследовал Стивенса, стал его alter
  eg0, вторым "я". Он находился рядом, готовый вернуться в любую
  минуту. Энди привык к страху, даже смирился с ним, но мучения
  нынешней ночи переполнили чашу его терпения и выносливости.
  Такого с ним еще никогда не бывало. И все же юноша смутно
  сознавал: причина страха -- не восхождение само по себе.
  Действительно, крутой, почти отвесный склон, вспышки молний в
  кромешной тьме и раскаты грома кого угодно привели бы в
  отчаяние. Но технически подъем был несложен. Веревка натянута
  до самого верха. Надо лишь подниматься, держась за нее, да
  вынимать крючья. К горлу подступает тошнота, все тело в ушибах,
  голова раскалывается от боли, потеряно много крови; но ведь
  именно тогда, когда человек испил полную чашу страданий и
  обессилел, факел духа горит особенно ярко.
   Энди Стивенс испытывал страх оттого, что перестал себя
  уважать. Самоуважение всегда было для него спасительным якорем,
  оно было важнее