накладывали шину, да стонами раненого, испытывавшего адскую
  боль и тщетно пытавшегося вырваться у них из рук. Наконец,
  морфий подействовал, и Миллер смог работать без помех после
  того, как Андреа натянул над ними плащпалатку. Она служила двум
  целям: защищала от мокрого снега и экранировала узкий пучок
  фонаря, который держал в свободной руке Андреа. Вправив,
  забинтовав сломанную ногу и наложив на нее надежную шину,
  Миллер поднялся на ноги, выпрямляя занемевший позвоночник.
   -- Слава Богу, закончили, -- произнес он устало и кивнул
  на Стивенса. -- Я и сам чувствую себя не лучше его. -- И замер,
  предостерегающе подняв руку. -- Слышу какой-то звук, --
  прошептал он Андреа на ухо.
   -- Это Браун возвращается, дружище, -- засмеялся грек. --
  Я уже с минуту слышу его шаги.
   -- Почему ты думаешь, что это именно Браун? -- удивился
  американец, досадуя на себя самого, и убрал пистолет в карман.
   -- Браун знает, как следует передвигаться в горах, --
  объяснил Андреа, -- но он устал. Что же касается капитана
  Мэллори... -- Грек пожал плечами. -- Мне дали кличку Большая
  кошка, но среди гор и скал капитан ступает легче кошки. Он
  движется как призрак. На Кипре его так и звали. Лишь когда
  Мэллори коснется твоего плеча, ты узнаешь, что он рядом.
   -- Вы бы, ребята, не очень-то тут ползали, -- зябко
  поежился Миллер.