выстрел, немцы вернулись бы раньше, чем он
  сумеет проползти лощину, не то чтобы освободить от пут хотя бы
  одного из товарищей.
   Стивенсу осталось проползти самое большее метров пять. По
  дну лощины прошелестел принесшийся с юга ветер, но, кроме него
  да дыхания пленников, не слышно ни звука. Иногда кто-то из
  сидящих ворочался, расправляя отекшую ногу. Хотя снег не
  скрипит, немец непременно услышит Стивенса. Опустив голову,
  Мэллори закашлялся. Сначала часовой лишь удивленно поднял
  глаза, потом, видя, что кашель не прекращается, раздраженно
  произнес по-немецки:
   -- Прекрати! Сейчас же прекрати кашлять!
   -- Huesten? Huesten? Кашлять, что ли? Как я перестану? --
  возразил по-английски Мэллори и снова закашлялся. На этот раз
  еще громче. -- Все твой 0ber-leutenant, -- произнес он, ловя
  ртом воздух. -- Половину зубов выбил. -- И снова зашелся в
  приступе кашля. Пересилив себя, с вызовом произнес: -- Я же не
  виноват, что собственной кровью захлебываюсь.
   Стивенc находился ближе чем в трех метрах от часового, но
  уже выбился из сил. Не в состоянии до конца выпрямлять руки, он
  продвигался лишь на какие-то несколько дюймов. А потом и вовсе
  замер и с полминуты лежал неподвижно. Мэллори решил было, что
  юноша потерял сознание, но тут Стивенc приподнялся -- на этот
  раз на всю длину рук. Попытавшись оттолкнуться вперед, он не
  выдержал веса