бственного тела и рухнул в снег. Мэллори снова
  закашлялся, но было поздно. Вмиг вскочив с ящика, немец круто
  повернулся, уперов дуло "шмайсера" в распростертое почти у
  самых его ног тело. Убедившись, что это раненый, часовой
  опустил автомат.
   -- Ах, вот что! -- проронил он. -- Птенчик вылетел из
  гнезда. Бедный маленький птенчик! -- Мэллори вздрогнул, увидев,
  как взвился над головой Стивенса приклад. Но часовой оказался
  человеком не злым: замахнулся он, лишь повинуясь защитной
  реакции. Не донеся приклад до искаженного страданием лица, он
  наклонился и, почти бережно вынув из решительно сжатых, но
  ослабевших пальцев альпинистский крюк, швырнул его в снег.
  Аккуратно приподняв раненого под мышки, подложил под голову
  потерявшего сознание Стивенса скомканную простыню, невесело
  покачал головой и снова уселся на ящик.
  
   Гауптман Шкода оказался щуплым человечком лет под сорок.
  Щеголеватый, форма с иголочки, внешне веселый и злой в душе.
  Отталкивающее впечатление производила его тощая, длинная шея в
  поперечных складках, которая торчала из ворота мундира с
  ватными плечами. Впечатление это усугублялось маленькой,
  яйцеобразной, точно у черепахи, головкой. Когда тонкие
  бескровные губы его раздвигались -- а улыбался гауптман часто,
  -- обнажались два ряда превосходных зубов. Но ослепительная
  улыбка не освещала