я с Миллера глаз, враз потемневших от звериной ненависти.
  Увидев этот взгляд, Мэллори поежился и посмотрел на Миллера.
  Бесстрастность -- вот что было написано на лице американца.
  Бесстрастность. Мэллори снова почувствовал озноб, сам не зная,
  почему.
   -- Отвернись, -- пистолет не дрогнул в руках янки. Панаис
  медленно отвернулся. Миллер шагнул вперед, ухватился за
  воротник его черной рубахи и рывком сорвал ее.
   -- Кто бы мог подумать? -- протянул Миллер. -- Вот чудеса!
  Помнишь, шеф, Лука нам рассказывал, будто этого типа публично
  пороли немцы на Крите? Пороли до тех пор, пока не обнажились
  ребра. И спина, дескать, превратилась в сплошную рану.
   Взглянув на спину грека, капитан промолчал. Он был в
  растерянности. Все прежние его представления о Панаисе
  рассыпались словно карточный домик. На смуглой гладкой коже
  грека он не увидел ни царапины, ни даже пятнышка.
   -- Заживает, как на собаке! -- съязвил Миллер. -- Только
  такой олух, как я, у которого мозги набекрень, мог додуматься,
  что этот достойный патриот был немецким агентом на Крите,
  членом "пятой колонны". Когда он стал немцам не нужен, его
  доставили ночью на катере на остров Навароне. Как же, пороли
  его! На тузике добрался до острова, как бы не так! Врет он, как
  сивая кобыла. -- Презрительно скривив рот, Миллер спросил: --
  Хотел бы я знать, сколько сребреников