умрешь?
  Теперь ты представляешь, каково было всем тем беднягам, которых
  ты погубил. И парням на Крите, и воздушным и морским
  десантникам, которые погибли только потому, что считали тебя за
  своего. Как ты себя чувствуешь, Панаис?
   Панаис ничего не ответил. Зажимая левой рукой рану, он
  безуспешно пытался остановить кровь. Он неотрывно смотрел на
  янки мрачным взглядом, по-волчьи скаля зубы, с ожесточенным
  лицом. Страха в нем не было и следа. Мэллори напрягся, готовый
  дать отпор предателю, если тот предпримет последнюю отчаянную
  попытку постоять за себя. Ведь Панаис обязательно предпримет
  такую попытку. Но когда капитан взглянул на Миллера, то понял,
  что ничего такого не произойдет. В облике американца было
  что-то неизбежное и неумолимое: каменная неподвижность руки с
  пистолетом и взгляда исключала даже мысль, а не то что
  возможность такой попытки.
   -- Подсудимому нечего сказать в свою защиту, -- прозвучал
  усталый голос Миллера. -- Наверно, сказать кое-что должен я
  сам. Мне надо бы толкнуть речугу и втолковать всем, что сейчас
  я и судья, и суд присяжных, и палач... Только мы это опустим.
  Что толку разговаривать с покойником... Может, в том, что
  произошло, и. нет твоей вины, Панаис. Может, и была на то
  причина. Один Бог знает. А я не знаю и знать не хочу! Слишком
  много людей погибло из-за тебя. Я убью тебя, Панаис.