ремещались относительно
  друг друга, ставя его в тупик. Возникая в дымке благодаря
  рефракции, островки словно парили в воздухе. Затем глаза
  штурмана устремлялись к картушке ветхого спиртового компаса,
  чуть покачивавшегося в изъеденном коррозией кардановом подвесе,
  потом -- вновь к побережью. Иногда он поглядывал на небо или
  окидывал взором от траверза до траверза панораму горизонта. В
  рубке снова повесили засиженное мухами, побитое по краям
  зеркало, куда он старался не глядеть.
   Болели предплечья, хотя его дважды сменяли на руле. Худые
  загорелые руки одеревенели, сжимая рассохшиеся спицы штурвала.
  Юноша неоднократно пытался расслабиться, как-то уменьшить
  напряжение сводимых судорогой мускулов рук, но пальцы сами
  собой стискивали штурвал. В пересохшем рту появился
  солоновато-кислый привкус. Сколько он ни пил нагретую солнцем
  воду из кувшина, привкус и сухость во рту оставались. Он не мог
  также избавиться ни от тревоги, засевшей где-то выше солнечного
  сплетения, ни от противной дрожи в правой ноге.
   Стивенсом овладел страх. Не только потому, что он еще не
  участвовал в боевых действиях. Сколько он себя помнил, Стивенс
  постоянно испытывал страх. Он и сейчас помнил все случаи, когда
  он испытывал страх, начиная с приготовительной школы. Все
  началось с того, что дома его столкнул в бассейн отец, сэр
  Седрик Стивенс,