ашиться всего, что может вызвать насмешку. В конце концов,
  он стал бояться страха и в отчаянной попытке преодолеть этот
  двойной страх к двадцати годам стал скалолазом. При этом Энди
  приобрел репутацию такого смельчака, что отец и братья стали
  его уважать и считать ровней себе. Насмешки прекратились. Но
  страх не исчез, он усиливался. И однажды во время особенно
  сложного подъема, обуянный слепым, беспричинным страхом, он,
  едва не погиб. И страх этот он до сих пор успешно скрывал. Как
  и сейчас. Он и сейчас пытался скрыть свой страх. Энди всегда
  боялся неудачи, боялся не оправдать чьих-то надежд, боялся
  чувства страха. Но больше всего боялся, что узнают о его
  страхе, что кто-то заметит этот страх...
   Поразительная, невероятная голубизна Эгейского моря;
  плавные нечеткие очертания Анатолийских гор на фоне блеклой
  лазури; хватающая за душу волшебная палитра голубых, лиловых,
  пурпурных и синих красок нагретых солнцем островов, лениво
  проплывающих мимо; сверкающая всеми цветами радуги рябь,
  пробежавшая по воде, над которой пронесся напоенный ароматами
  ветерок, что прилетел с зюйд-веста; мирно спящие на палубе
  люди, ровный и беспрестанный стук старого движка... Все это
  наполняло душу миром, покоем, безмятежностью, теплом и истомой.
  И чувству страха, казалось, нет тут места. И весь остальной
  мир, и война так далеки.