бразили удивление.
   -- Виноват, не понимаю по-немецки! -- пожал плечами Энди.
  -- А по-нашему не умеешь говорить? -- произнес он на
  безукоризненном греческом языке. Правда, так говорят в Аттике,
  а не на островах Архипелага; но Мэллори был уверен, что
  лейтенант не заметит разницы.
   -- Немедленно лечь в дрейф. Мы поднимемся к вам на борт.
   -- Лечь в дрейф? -- Возмущение было таким неподдельным,
  поток ругательств и проклятий столь обильным, что лейтенант на
  мгновение опешил. -- Да кто ты такой, чтоб нам приказывать?
   -- Даю десять секунд, -- оборвал его немецкий лейтенант.
  Он успел прийти в себя и держался холодно и чопорно. -- Потом
  откроем огонь.
   Сделав вид, что готов подчиниться, Стивенс повернулся к
  Андреа и Мэллори.
   -- На то и победители, чтоб приказывать! -- произнес он с
  горечью. -- Убирай паруса!
   Быстро освободили фал, закрепленный на утке. Мэллори
  потянул вниз кливер, сгреб его и молча присел у ящика на
  корточки, зная, что за ним наблюдает дюжина враждебных глаз.
  Парус закрывал его колени, старая куртка -- предплечья,
  сложенные на ляжках ног; кисти опущены, голова склонена --
  воплощенное уныние и покорность. Под тяжестью рангоутного
  дерева с шумом спустился рейковый парус. Андреа ступил на него,
  сделал пару неуверенных шагов к носу, но остановился, опустив
  руки. Усилившийся стук