три часа и, кажется, готов был работать так вечно. Грек сменил
  Мэллори, который за двадцать минут выбился из сил, дивясь
  беспредельной выносливости Андреа.
   Поразил его и Стивенс. Четыре долгих часа Энди изо всех
  сил старался удержать норовивший вырваться из рук штурвал.
  Мастерство юноши, сумевшего справиться с неуклюжим суденышком,
  восхитило Мэллори. Он внимательно смотрел на молодого
  лейтенанта, но брызги хлестали по глазам, наполняя их слезами.
  Единственное, что он мог заметить, это плотно сжатый рот,
  запавшие глаза и окровавленную маску вместо лица. Огромный вал,
  вдавивший внутрь обшивку рулевой рубки, разбил в ней стекла.
  Особенно глубокой была рана над правым виском; из нее капала
  кровь, смешивавшаяся с водой, которая плескалась на палубе
  рубки.
   Мэллори отвернулся, расстроенный этим зрелищем, и
  наклонился, чтобы взять очередное ведро. Вот это экипаж, вот
  это молодцы! Нет слов, чтобы воздать им должное.
   Господи, какая несправедливость! Почему они должны так
  бесцельно, так бесславно погибнуть? Но разве нельзя погибнуть
  за святое дело, за идеалы? Чего хотели достичь мученики,
  поднимаясь на костер? Если ты прожил жизнь достойно, разве
  важно, как ты умрешь? Но тут пришли на ум слова Дженсена о
  пешках в шахматных партиях, разыгрываемых верховным
  командованием. Вот они и оказались