л о перерыве на обед. В конце недели у него была первая смена,
  с двенадцати до девяти вечера, и его это вполне устраивало. Пусть
  кто-нибудь другой выгребает нечистоты с улиц и переулков округа Касл
  по ночам, во вторую смену, после закрытия баров; он, конечно, мог и
  этим заниматься и занимался неоднократно, но его всегда при этом
  тошнило. Его тошнило даже от одного разговора с нарушителями, когда те
  поднимали крик, что не станут дышать в дурацкую трубку, что лучше
  всяких паршивых полицейских знают свои права. И тогда Норриса начинало
  тошнить, такой уж у него был особенный пищеварительный тракт. Шейла,
  бывало, поддарзнивала его, говоря, что он точь-в-точь как Сержант Энди
  в телесериале "Близняшки", но Норрис не соглашался. Сержант Энди
  всегда рыдал, когда видел мертвецов, а он, Норрис, не рыдал, всего
  лишь чувствовал желание сблевать на них, и кстати, чуть действительно
  не сблевал на Хомера Гамаша, когда увидел его в яме на Отечественном
  Кладбище, избитого до смерти его же собственным протезом.
   Норрис взглянул на расписание, убедился, что Энди Клаттербак и
  Джон Лапонт на дежурстве, потом на доску объявлений - для него сегодня
  ничего нет, что тоже замечательно. Ко всему прочему вернулась из
  чистки его вторая форма, в кои-то веки вовремя, что избавляет его от
  необходимости ехать домой переодеваться.
   К полиэтиленовому пакету была приколота записка: "Эй, Барни,