чка на лошадке-качалке, а
  он помогал ей качаться, и Полли казалось, что она парит на чудесных
  качелях, ногами в воздухе, волосами в звездах.
   - Алан...
   - Держитесь крепко, милая дама, - сказал он, смеясь так легко, как
  будто в руках у него была не женщина, а пуховая перинка. Она
  откинулась назад, почти не ощущая его руки между ног, поглощенная
  собственным растущим возбуждением, но уверенная в том, что он не
  позволит ей упасть. Потом он снова притянул ее к себе, поглаживая по
  спине одной рукой и вытворяя чудеса другой. Что именно он делал с ней,
  Полли не пыталась определить, она лишь парила на этих удивительных
  качелях, вверх-вниз, вверх-вниз, и неустанно, словно в бреду, без
  конца повторяла его имя.
   Оргазм накинулся на нее разрывной пулей, от самого сердца и во все
  стороны. Ноги раскачивались в шести дюймах от пола (один из шлепанцев
  слетел, проскользив по полу от кухни до дальней стены гостиной),
  голова откинулась назад, и волосы, пушистым искрящимся потоком
  проливались на руку Алана. А когда она взвилась на самую вершину
  удовольствия, он поцеловал ее в белую выгнутую шею.
   Потом он поставил ее... и тут же поддержал, заметив, как дрожат ее
  колени.
   - О, Господи, - сказала Полли бессильно улыбнувшись. - О, Господи,
  Алан, я отныне никогда не буду стирать эти джинсы.
   Он расхохотался, как безумный, повалился на стул, вытянув ноги,