о и почти
  растерянно. Где мы, Алан? спрашивал он. Разве это наша комната? Наша
  постель? Наша женщина? Кажется, я перестаю понимать, что происходит.
   Алан неожиданно осознал, что сочувствует голосу. Именно ему, а не
  самому себе, потому что голос как никогда раньше казался посторонним.
  Ему почудилось, что голосу совсем не хочется говорить, а его
  собственное естество - Алан, существующий в настоящем, и Алан,
  строящий планы на будущее - желало прислушиваться к нему. Это был
  голос долга, голос горя. И еще это был голос вины.
   Чуть более двух лет назад Энни Пэнгборн стала страдать головными
  болями. Они были не слишком сильными, во всяком случае, так говорила
  она сама; она столь же неохотно распространялась о них, как Полли о
  своем артрите. Однажды, бреясь в ванной. Алан заметил, что на пузырьке
  с аспирином, стоявшем на раковине нет крышки. Он нашел ее и хотел
  закрыть пузырек... но остановился. Еще неделю назад в нем было двести
  двадцать пять таблеток, а теперь он вытряхнул на ладонь всего две.
  Неделю назад - полный, теперь - почти пустой. Он смыл с лица остатки
  мыла и направился в ателье Шейте Сами, где работала Энни с тех пор,
  как Полли его открыла. Он пригласил жену в кафе на чашку кофе и...
  задал несколько вопросов. Он спросил ее насчет аспирина. И помнит, что
  слегка испугался тогда.
   (именно "слегка", не преминул поддакнуть внутренний голос)