это начало; скорее, все походило на конец чего-то. Между
  тем днем и другим, когда он в конце концов набрался смелости
  пригласить Полли на ужин, Алан часто вспоминал спокойный взгляд ее
  голубых глаз и нежное прикосновение руки к запястью. Думал он и о той
  осторожной, но настойчивой последовательности, с какой она подводила
  его к мыслям, которые он игнорировал, намеренно или нет. И тогда он
  ощутил в себе новые чувства по поводу смерти Энни; как только преграда
  между ним и его горем оказалась разрушенной, эти новые чувства хлынули
  потоком. Самым главным и мучительным из них была ярость по поводу
  того, что Энни скрывала свою болезнь. Болезнь, которую можно было
  лечить и вылечить... и за то, что она в тот день взяла с собой сына.
  Об этом и о других своих ощущениях он говорил с Полли в кафе Березы, в
  апреле, в один из прохладных и дождливых вечеров.
   - Ты оставил мысли о самоубийстве и теперь думаешь об убийстве, -
  сказала она. - Поэтому и злишься, Алан.
   Он покачал головой и хотел снова заговорить, но она протянула руку
  через стол и прижала свой искривленный палец к его губам. Тише,
  замолчи. Жест так удивил его, что он действительно замолчал.
   - Да, сказала она. - Я на этот раз не собираюсь тебя поучать,
  Алан. Много годы утекло с тех пор, как я в последний раз ужинала
  наедине с мужчиной, и не собираюсь портить удовольствия, играя роль
  Миссис Главной