ить в
  тайне дела тех дней, той жизни, не эксгумировать их... ни для Алана,
  ни для кого другого. Ни в коем случае, настаивал голос, несчастная
  жизнь и смерть твоего ребенка не должны стать достоянием пустобрехов
  города.
   Что за глупость, Триша - спрашивала тетя Эвви. Тетя Эвви, которая
  ушла из жизни достаточно давно, после очередной "двойной накачки"
  своим любимым Гербертом Терейтонсом. Какое имеет значение, если Алан
  узнает, как на самом деле умер Келтон? Неужели ты думаешь, что кого-то
  до сих пор волнует проблема твоей тайной булочки, выпеченной в
  духовке? Ах ты, глупая гусыня! Не тешь себя надеждой, все уже
  давным-давно думать об этом забыли. Эта новость не будет стоить лишней
  чашки кофе в закусочной у Нэн.
   Может быть, и так... Но ведь он принадлежал ей, черт вас всех
  побери. В жизни своей и смерти он принадлежал только ей. И она сама
  принадлежит себе - ни маме, ни папе, только себе. Та испуганная
  одинокая девочка, которая каждый вечер стирала в кухне в заржавленной
  раковине трусики, потому что у нее их всего было три пары, та девочка,
  у которой вечно на губе или на носу вскакивала лихорадка от простуды,
  девочка, которая частенько сидела на подоконнике, глядя в небо, а
  потом опускала горячий лоб в ладони и плакала, та девочка принадлежала
  только ей. Воспоминания о том, как Келтон насыщался, стиснув мягкими
  беззубыми деснами сосок маленькой