ые
  веревки и с беспощадностью обнажил то; что нужно было скрыть.
   Простыни, которые она утром вывесила чистыми, теперь спускались с
  прищепок грязным старым тряпьем; они были не просто облеплены грязью, они ею
  были покрыты сплошь, они были в грязь закованы.
   Вильма обвела взглядом огород и заметила ямы на тех местах, откуда грязь
  зачерпывали. В траве осталась протоптанная тропинка, по которой носился взад
  и вперед метатель грязи; носился, зачерпывал, носился, швырял.
   - Проклятье! - снова завопила Вильма.
   - Вильма... дорогая... вернись в дом и я... - у него просветлел взгляд,
  как только в голову пришла счастливая мысль:
   - Я согрею тебе чаю.
   - К чертовой бабушке твой чай! - голос Вильмы взвился на самую вершину
  визга, и тут же захлебнулся лаем пес Хэйверхиллов: Тяф-тяф-тяф! Как она
  ненавидит собак. Господи, ты видишь, ты слышишь, как я их ненавижу?
   Проклятые громкоголосые, исчадия ада!
   Гнев переполнял Вильму, и, переполненная, она бросилась назад к своим
  простыням, вцепилась в них и стала срывать. Пальцы натянули первую веревку,
  вырвавшись, она зазвенела, словно гитарная струна. Простыни сочными шлепками
  падали на землю. Со стиснутыми кулаками, сверкающим взором, словно ребенок в
  истерике, Вильма сделала один огромный лягушачий прыжок и оказалась на самой
  вершине простынной кучи. Куча влажно зашипела, осела и выбросила вверх сноп
  грязных брызг, окатив ими нижнее белье Вильмы. Это оказалось последней
  каплей. Она