ла наилучшим способом свой страх
  не выказывать - самой говорить начальственным тоном. Страх от этого никуда
  не девался, но зато оставался под контролем.
   - Я знаю, что это ты натворила, чокнутая сука, - прорычал голос в трубке,
  и прозвучал так неожиданно и мерзко, как удар ножом в спину.
   У Нетти перехватило дыхание; на лице застыло выражение ужаса, какое
  бывает у человека, оказавшегося в ловушке; сердце, затрепыхав, поползло к
  горлу. Налетчик снова вопросительно взглянул на хозяйку.
   - Кто... кто...
   - Ты, черт побери, прекрасно знаешь кто, - произнес голос и был абсолютно
  прав. Кому так разговаривать, как не Вильме Ержик, этой дьявольски страшной
  женщине?
   - Он не лаял! - завопила Нетти так тоненько и визгливо, как может
  говорить человек, только что вдохнувший целый баллон гелия. - Он уже вырос и
  не лает больше! Он здесь сидит, прямо у моих ног.
   - Хорошо развлеклась, вымазав грязью мои простыни, сволочь? - Вильма
  окончательно взбеленилась. Эта идиотка собирается притворяться будто речь
  снова пойдет о собаке.
   - Простыни? Какие простыни? Я... я... - Нетти посмотрела на прекрасный
  абажур и как будто впитала от него силы. - Оставьте меня в покое! Сами вы
  сволочь! Вот!
   - Ну ты у меня получишь за это! - никому не удастся безнаказанно прийти
  ко мне во двор и вымазать грязью мои простыни в мое отсутствие. Никому.
   НИКОМУ! Ты поняла? Дошло до твоих заплесневелых мозгов? Ты не узнаешь
  где, не узнаешь когда