оррисом все потешаются за его тщедушность и костлявость, но он за последние
  три года стал вырисовываться в очень неплохого профессионального
  полицейского, вполне годного и даже полезного в провинциальном городе. А
  чувствует он так же, как и все люди. Не его вина, что он выглядит двойником
  Дона Ноттса.
   - Угуууу.
   Сон. Сон в той сладостной тьме, где нет места боли. Полли позволила себе
  туда удалиться и когда заснула окончательно, на лице ее постепенно появилось
  выражение того сытого удовлетворения, которое временами возникает у кошек,
  вдоволь нализавшихся сметаны.
  
  7
  
   К Алану сон приходил медленнее.
   Внутренний голос вернулся, но из него исчезла нотка насмешливой
  вкрадчивости. Теперь он звучал вопросительно, задумчиво и почти растерянно.
   Где мы, Алан? спрашивал он. Разве это наша комната? Наша постель? Наша
  женщина? Кажется, я перестаю понимать, что происходит.
   Алан неожиданно осознал, что сочувствует голосу. Именно ему, а не самому
  себе, потому что голос как никогда раньше казался посторонним. Ему
  почудилось, что голосу совсем не хочется говорить, а его собственное
  естество - Алан, существующий в настоящем, и Алан, строящий планы на будущее
  - желало прислушиваться к нему. Это был голос долга, голос горя. И еще это
  был голос вины.
   Чуть более двух лет назад Энни Пэнгборн стала страдать головными болями.
  Они были не слишком сильными, во всяком случае, так говорила она сама; она
  столь