и уносили так далеко, как могут
  унести только рыдания. Он не в силах был остановить или облегчить их. Он не
  мог больше сдерживать своего горя и теперь, к собственному удивлению, понял,
  что делать этого вовсе не надо. Он оттолкнул чашку и слышал откуда-то из
  своего далека, как она разбилась вдребезги, упав на пол. Он опустил свою
  измученную, пылающую жаром, голову на стол, обхватил ее руками и рыдал.
   В какой-то момент он почувствовал, как Полли приподняла его голову своими
  прохладными руками, уродливыми, добрыми, ласковыми руками, и прижала к
  своему животу. Так и держала, а он плакал. Долго, долго, долго.
  
  8
  
   Полли шевельнулась во сне, и он, как мог, осторожно, чтобы не разбудить,
  снял ее руку со своей груди. Глядя в потолок, он думал о том, что Полли
  скорее всего в тот день спровоцировала его слезы. Она, по всей видимости,
  чувствовала, что ему необходимо дать выход своему горю, скорее, чем получить
  ответы, коих не существовало в природе.
   Это положило начало их сближению, хотя в тот момент Алан вряд ли понимал,
  что это начало; скорее, все походило на конец чего-то. Между тем днем и
  другим, когда он в конце концов набрался смелости пригласить Полли на ужин,
  Алан часто вспоминал спокойный взгляд ее голубых глаз и нежное прикосновение
  руки к запястью. Думал он и о той осторожной, но настойчивой
  последовательности, с какой она подводила его к мыслям, которые он
  игнорировал, намеренно или нет.