Келтон от недоедания не страдал, но сама Полли жила впроголодь и
  всегда в страхе, худая - кожа да кости -~ молодая женщина, которую едва ли
  узнал бы кто-нибудь из старых знакомых.
   Воспоминания, связанные с этими тремя годами жизни на Западном побережье,
  воспоминания, отложенные в самую глубину сознания, словно старая одежда в
  кладовку, воспоминания, похожие на уродливые нереальные ночные кошмары.
   Может быть, страх перед возвращением в былое, пробуждением этих кошмаров
  и не позволял Полли откровенно рассказать все Алану? Может быть, она желала
  оставить их там, где они есть, в темноте? Она была не единственной, кто
  расплачивался этими кошмарами за непримиримость, упрямое нежелание
  обратиться за помощью, за жестокое лицемерие того времени, провозглашавшего
  свободу любви, одновременно выгоняя женщину с незаконнорожденным ребенком из
  жизни в обществе. Келтон тоже оказался на задворках. Келтон был залогом
  судьбы его матери, когда она, упрямо стиснув зубы, брела своим убогим
  жизненным путем.
   Хуже всего было то, что положение Полли медленно, но верно выравнивалось.
  Весной 1972 года она наконец получила социальное пособие, первый чек на
  денежную сумму и обещание такой же в следующем месяце. И она уже начинала
  задумываться над тем, чтобы переселиться в более приличное место... тогда
  произошел пожар.
   Звонок прозвенел, когда Полли, погруженная в размышления, находилась на
  работе, в закусочной. Норвилль, повар,