зывал больной, - потом
  все завертелось и куда-то поплыло. Только слышу голос старшого:
   "Павел, Павел". Хочу проснуться и не могу, - продолжал Павел. - На груди,
  что доска гробовая, давит, не вздохнуть! - и опять слышу: "Рассчитаю,
  лентяи!"
   Тут я уже открыл глаза. А графиня-то тут надо мной, только не такая
  добрая и ласковая, как бывало, а злая, глаза, что уголья, губы красные.
  Смотрит, глаз не спускает, а сама все пятится, пятится и.., исчезла.., а..,
  голос его все слабел, выражения путались, и тут он снова впал в обморок.
   Употребить второй раз наркотик я не решился, да и зачем, я знал
  достаточно.
   Сдав больного помощнику, я поспешил в сад, к обрыву: мне нужен был воздух
  и простор...
   Немного погодя, туда же пришел Петро.
   Помолчали.
   - Это не иначе, как опять "его" дело! - сказал Петро как бы в
  пространство.
   - Кого "его", о ком ты говоришь? - обрадовался я, чувствуя в Петро себе
  помощника.
   - Известно, об этом дьяволе, об американце.
   - Слушай, Петро, дело нешуточное, расскажи, что думаешь?
   - Ага, небось сами тоже думаете.., а ранки-то у Павла на шее есть? -
  спросил он меня.
   - Есть.
   - Ладно, расскажу, слушайте.
   Как приехал американец в первый-то раз да Нетти, бедняга, на него
  бросилась, - начал Петро, - так и у меня сердце екнуло: "не быть добру", что
  это, с покойником