е знаю как выразиться, Риты, среди ночи во время бури,
  перепугавшее замковую прислугу, да и, что греха таить, нас всех чуть не
  сильнее самой смерти.
   После же воскресения Риты мне уже было неудобно сказать тебе о прощальном
  поцелуе; да я бы скоро его и забыл, если б не ловил время от времени взгляд
  Риты, напоминающий тот, что сопровождал поцелуй.
   Ты как-то на днях написал мне, что находишь большую перемену в Рите, да и
  я нахожу эту перемену, и чем дальше, тем больше. Ты прав. Она расцветает
  физически, но как-то опускается нравственно: прежде такая чуткая к чужому
  горю, она теперь остается совершенно спокойной; даже смерть Лючии и других
  домашних проходит, не задевая ее совсем. К гибели своей любимицы канарейки
  она тоже отнеслась возмутительно холодно.
   Наружностью своей она перестала заниматься, я заключаю это из того, что
  все зеркала она приказала закрыть кисеей "в знак траура", как говорит она, и
  даже свой собственный туалет.
   Ни песен, ни игры на лютне (кстати, лютня, кажется, тоже осталась в
  роковой комнате) я больше не слышу. Рита предпочитает уединение.
   Характер ее тоже пошел на минус.
   Вот пример.
   Последние дни перед летаргией она не расставалась со своим молитвенником,
  - знаешь, черная книжечка, - я и спросил, где она у ней, не принести ли?
  Рита прямо разозлилась, глаза засверкали, зубы оскалились, и она