дить домой девушку.
  Впрочем, я нечасто приглашал их наверх, так что большого значения это не
  имело. В конце концов тут вам не мансарда какого-нибудь повесы, а уютная
  квартира с удобствами.
   В нее-то я и поднялся. Зажег свет на кухне, потом щелкнул выключателем
  на лестничной площадке, погасив освещение в подсобке, закрыл дверь на
  лестницу и повернул ключ, оставив его в замочной скважине, дабы задержать
  бандитов, если им придет в голову вскрывать замок отмычкой. Хотя с чего бы
  им орудовать отмычкой, когда можно попросту разбить замок пулей?
   Ну-с, что теперь? Ага! Я со всех ног бросился в прихожую, где стоял
  телефон. В квартире, по обыкновению, царил беспорядок: постель не
  заправлена, весь пол завален журналами, дверь из спальни в ванную - настежь,
  и это просто безобразие: повсюду валяются трусы, носки и майки. Словом,
  обычный срач, который я вечно клянусь самому себе разгрести при первом
  удобном случае и все никак не разгребу. Однако сегодня, понятное дело, я не
  думал о беспорядке и даже не заметил его, а просто ворвался в гостиную,
  включая все светильники, какие попадались на пути, и быстро позвонил дяде
  Элу в его манхэттенскую квартиру на Восточной 67-й улице.
   Понадобилось семь звонков, я считал. Мой дядя Эл, известное дело,
  закипает от ярости. Еще бы - в такой-то час! Но даже он наверняка
  согласится, что у меня есть причины звонить.
   Наконец он ответил.